Экономика сквозь время. Интервью с академиком Абелом Аганбегяном
На вопросы корреспондента «Науки в Сибири» отвечает выдающийся советский и российский экономист академик Абел Гезевич Аганбегян — директор Института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР (1966—1984 гг.), главный редактор журнала «ЭКО» (1970—1988 гг.), один из основателей экономического факультета Новосибирского государственного университета, член-корреспондент Британской академии.
— Уважаемый Абел Гезевич! Вы, так или иначе, причастны к некоторым трансформациям отечественной экономики. Глядя из сегодняшнего дня, видите ли вы какие-либо развилки в нашей новейшей экономической истории? Или же все события были строго предопределены?
— Если говорить о последних десятилетиях СССР, о так называемых горбачёвских реформах и далее, то альтернатив не просматривалось. Не было никакой влиятельной группы, которая предложила бы принципиально иную модель перехода к рынку, который в нашей реальности осуществился не очень удачно: с приватизацией, либерализацией цен, с сокращением общенародной собственности и с возникновением собственности частной на наемном труде. Другой путь никто не предлагал.
Свершившиеся неудачи вполне объяснимы. Мы 70 лет жили при социализме, с молоком матери впитали его идеи, ненавидели эксплуатацию… Мы не знали капитализма живьём. Выезд за границу был очень ограничен: нас выпускали на два-три дня на какую-нибудь конференцию. Продолжительно за рубежом никто из советских специалистов не жил. Была группа Егора Тимуровича Гайдара из весьма одарённых людей со знанием английского и других языков. Они читали иностранную литературу, но литература — не жизнь. Эти люди не были и не могли быть предпринимателями, не знали практики ведения хозяйства на капиталистических основаниях.
Но, разумеется, переход к рынку можно было провести намного лучше. Страны Восточной Европы в сравнении с СССР и его республиками трансформировались заметно мягче: они поддерживали более тесные связи с Западом, там многое осталось от прежнего капитализма, который помнили старшие поколения. Там не велось жёсткого планирования всего и вся, там оставался малый частный бизнес, и не действовала распределительная система, стоявшая между предложением и спросом.
А это как раз было самой плохой чертой социалистической экономики в СССР — производство не чувствовало потребителя. Тракторный завод, например, работал не по запросам совхозов и колхозов, а по разнарядке сверху от маттехснаба. Завод выполнял план, и директор занимался только производством: был не экономистом, а, по сути, главным инженером. Большинство выпускавшихся в стране тракторов были гусеничными, хотя этот тип востребован только для болотистых почв, которых в нашей стране почти не было. Гусеничные трактора были тихоходным, тяжёлыми, наносили вред дорогам и почвам, часто ломались. Поэтому во всех других странах 95 % тракторов были более эффективные, колесные. Еще хуже с производством грузовых машин, где Россия была одним из лидеров по производству. Подавляющее большинство производилось в СССР: на ГАЗе — трёхтонные, на ЗИЛе — пятитонные, на КамАЗе выпускались трёхосные восьмитонные машины. А в передовых странах мира подобные машины производились в единицах процентов от общего объёма, а подавляющая часть состояла из небольших машин до 1,5 тонн и мощных тягачей грузоподъёмностью 16 и более тонн для перевозки земли, сельхозпродукции, 20- и 30-тонных контейнеров, межгородских перевозок. В ходе перехода к рынку это несоответствие в производстве, с одной стороны, и реальной эффективности в массовом спросе, с другой, обернулось острым кризисом, банкротством или коренной структурной перестройкой многих заводов.
Выступление А. Г. Аганбегяна на XXVI съезде КПСС (1981)
Переходный период от социалистической плановой экономики, основанной на общенародной собственности, к рыночному хозяйству с преобладанием частной собственности обернулся, как известно, десятилетним трансформационным кризисом с 1991 по 1998 год (нижняя точка экономики) и 1999 год (нижняя точка реальных доходов и других социальных показателей). В постсоциалистических странах Европы и бывших Прибалтийских республиках СССР спад производства в основном длился вдвое короче и был в два-три раза меньше: ВВП (валовый внутренний продукт. — Прим. ред.) в этот период снизился не в 1,8 раза, как в России, а в два-три раза меньше.
Существенной причиной всего этого во многом было то, что в нашей стране переход к рынку произошел на базе глубокого кризиса, вызванного всеобщим дефицитом потребительских товаров в государственной торговле при взрывном развитии стихийного чёрного рынка с ценами в разы выше в сравнении с госценами до этого, преобладающими в магазинах доминирующей госторговли. Мы вынуждены были произвести либерализацию цен при всеобщем дефиците, что привело к гиперинфляции. Потребительские цены в 1992 году после либерализации цен 2 января выросли в 28 раз при правительстве Е. Т. Гайдара, почти в девять раз в 1993 году и в четыре раза в 1994 году при правительстве Виктора Степановича Черномырдина. При этом индексация сбережений не проводилась, и население их практически лишилось. Не был учтён опыт великого реформатора Людвига Эрхарда в Западной Германии, который сразу после окончания Второй мировой войны произвел реформу рейхсмарки, применив индексацию, но разрешил пользоваться этими вкладами не сразу и не полностью, постепенно повышая эту возможность по мере насыщения рынка товарами.
Последний кризис советского периода со всеобщим дефицитом привёл к растрате почти всего золотовалютного фонда страны и вверг экономику в баснословный внешний долг для того времени — 100 миллиардов долларов — из-за неудачной попытки смягчить этот кризис за счёт массовой покупки потребительских товаров из развитых капстран. Весь этот ужасающий негатив переходного периода во многом был предопределён ошибочной экономической политикой периода перестройки под руководством Михаила Сергеевича Горбачёва, в том числе неправильными, по моему мнению, решениями июньского Пленума ЦК КПСС 1987 года по экономическому реформированию.
В ходе трансформационного кризиса, как известно, многое было сделано неудачно: переход к рынку не был полноценным во многом из-за неудачной приватизации, когда значительная часть собственности попала к неэффективным собственникам по явно заниженным ценам, не была сформирована и эффективная банковская сфера, в ней отсутствовала система массового воспроизводства длинных денег, являющихся в рыночной экономике основой инвестиций.
Ошибочным, по моему убеждению, был отказ от использования стратегического пятилетнего планирования, которое именно в такие перестроечные периоды особенно эффективно. Главный двигатель рыночной экономики — развитый инвестиционный рынок основного и человеческого капитала в органической взаимосвязи с конкурентной средой — не был создан. В ходе трансформационного кризиса объём инвестиций в основной капитал (и без того снизившийся к 1990 году) сократился в 4,7 раза. Значительно уменьшился и объём человеческого капитала и его главной составной части — экономики знаний (НИОКР, образование, информационно-коммуникационные технологии, биотехнологии и здравоохранение). Если сказать грубо, то была создана новая социально-экономическая система без двигателя, поскольку доля инвестиций в основной и человеческий капитал в ВВП стала столь низкой, что её хватало лишь на простое, а не расширенное воспроизводство. Чтобы обеспечить социально-экономический рост в индустриальной стране, какой является Россия, доля инвестиций в основной капитал должна быть выше 25 %, а доля экономики знаний в ВВП — выше 20 %. А в России к концу трансформационного кризиса соответствующие показатели были 17 % и 13 %.
И это, увы, продолжается уже 35 лет. За этот срок ВВП России в сравнении с 1990 годом, по данным Росстата, увеличился на 33 %. Из них — на 8 процентных пунктов в 2023—2024 годах, и ещё значительно ВВП прирастал в 1999—2008 годах при двенадцатикратном увеличении экспортных цен на нефть и газ (а это около 70 % экспортной выручки). Экспорт за эти годы вырос в шесть раз — с 75 до 472 млрд долларов, и Россия получила за счёт повышения экспортных цен «подарок» от мирового рынка в размере 1,5 трлн долларов (сумма экспорта в период восстановительного подъёма от роста экспортных цен).
Всё же вы задали вопрос о развилках в экономическом развитии России. На мой взгляд, таких крупных развилок, которые могли кардинально изменить траекторию нашего развития не только для настоящего, но и в перспективе, было три.
Мы не воспользовались огромными финансовыми ресурсами в период девятилетнего восстановительного подъема 2000—2008 годов. Можно было в этот промежуток поднять долю инвестиций в основной капитал с 20 до 30 %, а долю экономики знаний — главную составную часть человеческого капитала — с 15 % хотя бы до 25 % ВВП, и за счёт этих средств начать крупный научно-технологический подъём нашей страны с переводом её на инновационный путь развития, восстановив и дополнительно развивая машиностроение, воссоздав гражданскую авиацию, серьёзно двинуть вперед микроэлектронику и компьютерное дело, создать современную фармацевтику и многое другое. Был шанс в этот период сформировать современное рыночное хозяйство, не допустить монополизацию отраслей, развить эффективную конкуренцию, перейти к пятилетнему плану и тем самым создать базу для дальнейшего ускоренного развития нашей страны.
Вместо всего этого восстановительный период охарактеризовался небывалым огосударствлением экономики, созданием в прямом подчинении государства крупнейших концернов: Роснефть, РЖД, Ростех, госэнергокомпаний и многого-многого другого. И значительная часть нашего будущего негативного развития после кризиса 2009 года последние 15 лет во многом связана с неэффективной деятельностью государственных финансов, вдвое разбухших бюджетных затрат (удельный вес консолидированного бюджета с 1998 по 2009 год увеличился с 20 % ВВП до 40 %). Контролируемые государством концерны во многом занимались обычной коммерческой деятельностью, подавляя конкуренцию. Активы госбанков (включая банки, контролируемые государством, вроде Газпромбанка) занимают уже 75 % активов всей банковской системы, которая отвернулась от задач социально-экономического роста страны. Мы, пожалуй, единственная страна, где инвестиционный кредит в основной капитал составляет немного больше 2 трлн рублей из 199 трлн банковских активов (данные на 2024 г.), в то время как в Китае и других странах инвестиционный кредит является важнейшим источником инвестиций, там доля инвестиций в 1,5—2 раза выше, чем в России. При этом у нас при крайне низкой доле инвестиций в ВВП доля инвестиционного кредита во всех инвестициях составляет 8 %, то есть в разы меньше доли инвестиций в странах, где инвестиции являются главным движущим источником социально-экономического роста.
Вторая возможная развилка могла бы стать основой для устойчивого социально-экономического роста страны на основе научно-технологического прогресса в период послекризисного подъёема России в 2010—2012 годах. Ведь мы сумели быстро восстановиться после тяжёлого кризиса 2009 года, когда ВВП снизился на 7,8 % — больше, чем у любой из 20 ведущих держав, представленных на мировом саммите. ВВП ЕС снизился на 4 %, США — на 3 %, а развивающиеся страны во главе с Китаем и Индией только снизили темпы роста с 4—6 % до 1—2 % в год. Внешнеэкономический товарооборот в мире сократился на 20 %, а в России на 40 %. Чтобы восстановить финансы, Россия была вынуждена потратить 211 млрд долларов из золотовалютных резервов (их объём — 597 млрд долл.) для преодоления кризиса.
В 2012 году в России сложились крайне благоприятные условия для продолжения социально-экономического роста. Мы разогнали ВВП до 4 % в год в годы трёхлетнего послекризисного подъема, инвестиции в основной капитал — до 8 %, инфляция составляла 5,1 %, ключевая ставка держалась на уровне 5,5 %. Рекордно высокой была цена на нефть марки Urals — 112 долларов за баррель в сравнении с 95 долларами в 2008 году. Мы за полтора-два года смогли превзойти докризисный уровень 2008 года, в том числе по реальным доходам на 10 %. Научными и государственными организациями по заданию председателя правительства Владимира Владимировича Путина в 2010—2012 годах была детально проработана программа подъема России до 2020 года. Работало 13 комиссий по ключевым вопросам развития, перспектива тщательно обсуждалась. В результате было сформировано 11 указов президента, изданных 7 мая 2012 года, когда в третий раз главой государства был избран Владимир Владимирович Путин. В указе о развитии экономики намечалось повысить долю инвестиций в основной капитал до 25 % ВВП в 2015 году и до 27 % в 2018 году, в то время как в исходном 2011 году их доля была 21 %. Для этого надо было за три года увеличить инвестиции на 40 %. Примерно такими темпами они росли в период восстановительного периода 1999—2008 годов, когда за девять лет они выросли в 2,8 раза. При этом надо сказать, что в 2010—2013 годах, когда Россия была допущена к мировому финансовому рынку, предприятия и организации нашей страны заняли в иностранных банках около 270 млрд долларов, прежде всего используя их для импорта современного оборудования. За счёт таких кредитов, например, Магнитка приобрела два современных прокатных стана для изготовления стального листа под трубы большого диаметра и автомобильные кузова.
Если бы «майские указы» 2012 года были выполнены, то рост ВВП России мог бы составлять 4—4,5 % ежегодно. Но этого не случилось. В 2013—2015 годах государственные инвестиции (составляющие чуть больше половины всех инвестиций в России) не выросли, а снизились на 31 %, в том числе бюджетные инвестиции — на 26 %, инвестиции госкорпораций (Роснефть, Росатом и другие) — на 35 %, инвесткредиты государственных банков — на 27 %. Это снижение началось уже со второго квартала 2012 года — и с 2013 года экономика начала стагнировать, почти не прирастая. С 2014 года в связи с присоединением Крыма вводятся международные санкции против России, давшие минус один процент ВВП. Россию отключили от мирового рынка. Новые кредиты мы брать не могли, а за старые рассчитываться приходилось.
Почему первые «майские указы» не выполнялись? Я считаю, что главная причина — отсутствие стратегического пятилетнего планирования. Если план не выполнен, а для госорганов он является директивным, то коллектив лишается премии, руководители снимаются с должности, и всё это произошло бы в 2013 году. А в указанный период ни один крупный государственный чиновник не был снят с должности за неудовлетворительные результаты в экономике. Не было строгого плана — не было и строгого контроля за выполнением президентских указов.
А последняя «развилка» случилась после пандемии 2020 года. 2021 год стал лучшим в истории: рост ВВП на 5,4 процента! И можно было бы продолжать, инвестиции выросли на 9 %. Но 24 февраля 2022 года началась СВО — и экономика сразу просела почти на 3 %. Началось резкое сокращение инвестиций и перераспределение ресурсов в сторону оборонно-силовой сферы. 2023 и 2024 гг. снова показали прирост ВВП (4,3 % и 4,1 % соответственно), но целиком за счёт ОПК и его контрагентов, при этом гражданская продукция сократилась на 2 %.
Что касается результатов 2025 года, то он оказался провальным — рост в 1 %, первый квартал 2026 года будет, по общему мнению, ещё хуже.
— Сегодня всё чаще звучат призывы к достижению Россией технологического (и не только) лидерства. Насколько эта амбиция подкреплена экономически?
— У современной экономики две опоры, два двигателя — основной капитал и экономика знаний. За 35 лет Новой России, по большому счёту, как уже говорилось, не создано ни того, ни другого. По существу, мы топчемся на месте, поскольку не создали рынка капитала — это не только доля инвестиций в ВВП, но и конкурентная среда. Если суммировать международные рейтинги по 40 основным показателям (ВВП, производительность труда, отдача инвестиций, объём жилищного строительства, доходы и потребление и т. д. и т. п.), то лучшие наши позиции относительно США, ФРГ, Японии и других развитых стран приходятся на еще советские 1970—1975-е годы. Но с началом брежневского застоя эти показатели начали неуклонно снижаться. И сегодня Россия в указанных рейтингах занимает существенно более низкие места.
— Вы стояли у истоков беспрецедентной для СССР программы «Сибирь». Что она значила для экономики страны? Какими были ожидания и реальные результаты? Насколько опыт программы «Сибирь» полезен и воспроизводим в нынешних условиях?
— Начнем с того, что это было удивительное время. Я приехал из Москвы в Сибирь в 1961 году, вернулся обратно в 1985-м. В начале этого периода в Сибири был единственный промышленно развитый район — Кузбасс и индустриальный центр — Новосибирск. За четверть века в Сибири появилась огромнейшая и богатейшая нефтегазовая провинция в нижнем течении Оби. Первый миллион тонн нефти там добыли в 1963 году, а затем это стала ежедневная норма! На безлюдной заболоченной равнине были построены не только промыслы, но и новые города и поселки, аэропорты, гавани, проложены железные и автомобильные дороги. Сюда приехали работать около трёх миллионов человек — больше, чем до этого жило в Тюменской области.
Второй грандиозный проект — каскад ГЭС на Ангаре и Енисее и возникший на основе их энергии Ангаро-Енисейские территориально-промышленный комплекс: новые лесоперерабатывающие, химические, металлургические и другие предприятия. В этот же период, только несколько позже, была с нуля построена Байкало-Амурская магистраль (БАМ) длиной в 4 300 километров, что дало импульс для промышленного освоения территорий площадью в полтора миллиона квадратных километров: месторождений драгоценных и цветных металлов, угля — и всё это в ранее непроходимых местах. Сегодня по БАМу ежегодно перевозится 30—35 миллионов тонн грузов, а к 2030 году этот объём должен возрасти до 100 миллионов тонн за счёт прокладки второй колеи.
За указанные четверть столетия население Сибири и Дальнего Востока выросло с 20 до 30 миллионов человек, изменилась его структура. На Восток СССР пришла большая академическая наука, было основано Сибирское отделение. И программа «Сибирь», зародившаяся еще при академике Михаиле Алексеевиче Лаврентьеве, была нацелена на научное осмысление и сопровождение освоения ресурсов огромных восточных территорий. Неслучайно самым крупным институтом в новосибирском Академгородке, в том числе и по числу членов Академии, был геологический институт.
Сдвиг производительных сил на Восток находился в фокусе руководителей Сибирского отделения. Был создан неформальный, на начальном этапе, триумвират: академик Гурий Иванович Марчук как заместитель председателя СО АН СССР, академик Андрей Алексеевич Трофимук (как директор Института геологии и тоже как зампредседателя) и я — ведущий экономист, директор Института экономики. Г. И. Марчук и А. А. Трофимук занимались укреплением структур Сибирского отделения в других городах: Томске, Красноярске, Иркутске, Якутске, Улан-Удэ, увязкой их работы с проблемами развития своих регионов. Трофимук — выдающийся геолог, легендарная личность, первооткрыватель Волго-Уральской нефтеносной провинции — держал руку на пульсе освоения Западно-Сибирских нефтегазовых месторождений и прогнозировал открытие не менее богатой провинции в Восточной Сибири. У него были блестящие сподвижники, такие как академик Владимир Степанович Соболев, предсказавший наличие в Южной Якутии алмазоносных кимберлитов, или геолог-энциклопедист академик Александр Леонидович Яншин.
Академик А. А. Трофимук запомнился мне как государственно мыслящий человек, как учёный, очень принципиально и доказательно отстаивающий свою позицию. Он выступал категорически против строительства Байкальского целлюлозно-бумажного комбината на берегу озера — тогда, к сожалению, не добился успеха, но комбинат в конце концов закрыли. Зато проект Нижне-Обской ГЭС, способной затопить огромные, в том числе нефтегазоносные, территории, нам общими усилиями удалось отклонить. Мы дружили с Трофимуками семьями, много общались — это был честный, иногда резкий, но очень душевный человек. У нас было много общих друзей, включая, например, Фармана Курбановича Салманова, первооткрывателя тюменской нефти и газа. Вспоминается поездка к нему в Сургут в 1962 году вместе с А. А. Трофимуком, там проходило совещание с министром геологии СССР и ставился вопрос о прекращении бурения разведывательных скважин на нефть, поскольку предшествующие скважины нефти не дали, хотя всё оборудование было завезено. Андрей Алексеевич очень активно настаивал на бурении и добился своего. Одна из скважин дала большой приток нефти. Фарман Курбанович, руководитель экспедиции, отправил министру телеграмму в Москву: «Скважина дала нефтеотдачу. Вам понятно или нет?». Он в то время не очень хорошо владел русским языком и, видимо, думал, что это выражение не оскорбительно.
По линии программы «Сибирь» мы раз в пять лет собирали большую конференцию по территориальному развитию Сибири, на которую приезжали секретари обкомов КПСС большинства регионов, производственники, специалисты Госплана СССР из Москвы. На таких конференциях на пять-десять лет вперед обсуждались задачи экономического развития: на каких регионах, ресурсах, производствах и проблемах надо сосредоточиться. Подобные конференции проводились и на уровне отдельных территорий: в Тюмени, Томске, Кемерове, Красноярске, Иркутске и так далее.
В структуре программы «Сибирь» действовало несколько тематических научных советов — я с 1975 по 1986 год возглавлял научный совет при Президиуме АН СССР по БАМу, который начал строиться в 1978 году, но проработки делались раньше. Наш совет работал в тесном контакте с союзными структурами: Комиссией по БАМу при Совете министров СССР, с Советом по изучению производительных сил (СОПС) Госплана СССР — преемником Комиссии по естественным производительным силам (КЕПС), основанной ещё в 1915 году академиком Владимиром Ивановичем Вернадским, а также с министерствами и ведомствами, научными и проектными организациями.
Андрей Алексеевич Трофимук в нашей команде занимался, прежде всего, месторождениями (не только углеводородов), а я — территориально-производственными комплексами (ТПК) и цепочками переработки природного сырья с целью получения более высоких переделов. И касаясь итогов программы «Сибирь» отмечу, что этой цели в полной мере достичь не удалось. Цепочки обычно заканчивались полупродуктами, которые производили действовавшие ТПК: алюминий в болванках, древесина, целлюлоза. Когда планировался и строился Тобольский нефтехимический комбинат, намечали организовать там выпуск 80 наименований продукции, в том числе и высокой химии. Но на практике Тобольский нефтехим тоже ограничился полупродуктами вроде полиэтилена и полипропилена, хорошо продаваемыми на экспорт. Когда комбинат перешел в «Сибур», номенклатура сократилась до четырех позиций. При этом Россия закупает огромное количество химической продукции за рубежом. Надо сказать, что в настоящее время завершается строительство в Сибири нескольких крупнейших нефте- и газохимических предприятий на границе Амурской области с Китаем, где перерабатывается газ, идущей по трубопроводу «Сила Сибири» в Китай. Другой завод строится Восточной нефтяной компанией рядом с Усть-Кутом вблизи верхней Лены в Иркутской области.
В Сибири так и не было запущено ни одного автомобильного завода, «Крастяжмаш» был закрыт, и много горного оборудования ввозится по импорту. БАМ строился почти целиком на импортной технике, прежде всего японской. И в настоящее время нет такого широкого взгляда на территориальное развитие нашей страны, какой был раньше, и таких организаций, которые бы этим занимались. СОПС упразднён, территориального отдела Минэкономразвития РФ не видно и не слышно. Комплексных проработок территориального развития современной России очень не хватает.
— В продолжение предыдущего вопроса. Сегодня некоторыми государственными деятелями и экспертами продвигается идея «сибиризации» России — осознанного сдвига на восток её территории политических, экономических, культурных и других приоритетов. Насколько эта идея видится актуальной и практически осуществимой?
— Идея, безусловно, актуальна и важна. Но если вычленить из всех высказываний конкретику, то при упоминании «сибиризации» речь шла только об Ангаро-Енисейском районе. И больше всего о получении редких и редкоземельных металлов (РРЗМ). Что касается РРЗМ, то на Россию приходится здесь 21 % всех мировых запасов. Половина этих ресурсов содержится в двух месторождениях. Одно из них, Ловозеро на Кольском полуострове, уже разрабатывается, другое — Томтор в сибирском Заполярье, в Западной Якутии. Более мелкие месторождения есть и в Ангаро-Енисейском регионе, где со временем и их надо осваивать.
Широкой программы «сибиризации» пока нет. Напротив, наблюдается «десибиризация» как отток трудоспособного населения из Сибири в западные районы.
В отличие от Сибири многое делается в экономическом плане на Дальнем Востоке, где есть государственная программа его развития, построен современный судостроительный завод «Звезда», осуществляется прирост перевозок по Севморпути, для которого построено шесть ледоколов и строятся ледоколы-лидеры, создается много новых предприятий. Но пока убыль населения с Дальнего Востока не преодолена. Средства и усилия здесь надо наращивать.
— Во многих ваших выступлениях прослеживаются корреляции экономических и демографических процессов. Насколько, по вашему мнению, тенденции прироста и убыли населения подвержены регулированию со стороны государства и других институтов?
— Сегодня много говорят о проблеме повышения рождаемости. Рождаемость в России близка к показателям многих европейских стран. Суммарный коэффициент в России 1,37 (число рожденных детей в год в расчете на одну женщину в фертильном возрасте). Максимального уровня этот коэффициент достиг в 2015 г. — 1,777 — в результате осуществления стартовавших в 2005 году крупных национальных проектов «Демография» и «Здоровье». С того времени этот коэффициент, как мы видим, существенно сократился и продолжает сокращаться. Хотя в соответствии с указом президента России В. В. Путина от 7 мая 2024 года его следует повысить до 1,6 в 2030 году и 1,8 в 2036 году.
Повышение рождаемости дается трудно. Российская Федерация тратит около 1,5% ВВП на различные стимулирующие пособия и льготы. А страны, имеющие коэффициент рождаемости около 1,6 (Франция, Швеция, Великобритания, США), направляют на эти цели 4—4,5 % ВВП. У нас почему-то особо поощряется рождение первого ребенка: на него выделяется самый большой материнский капитал — 735 тысяч рублей. Он повышается при рождении второго ребенка — грубо на 235 тысяч, а вот на третьего и последующих детей суммы всё меньше и меньше. Чтобы достичь высоких показателей рождаемости, надо намного больше стимулировать рождение вторых и последующих детей. Причем стимулировать надо не только пособиями, но и предоставлением льготного жилья, освобождением от платы в детсадах, возмещением школьных затрат и др. Именно за счет этих льгот Франции и Швеции удалось значительно повысить суммарный коэффициент рождаемости в предшествующие годы.
Но наша главная демографическая проблема — это катастрофически высокая смертность населения. Мы одна из немногих стран мира, где почти половина (47 %) смертей приходится на сердечно-сосудистые заболевания (ССЗ), и здесь преобладает доля мужчин. Женщин до 55—60 лет от ССЗ умирает относительно немного. Десятки стран серьезно занимаются снижением смертности от сердечно-сосудистых заболеваний и достигли весомых результатов. И если в России смертность от ССЗ в три раза превышает смертность от онкологии, то примерно в 20 передовых и богатых странах мира удалось достичь уровня такой смертности ниже, чем от онкологических заболеваний. Через несколько лет этот список пополнится США и Германией, где пока из-за образа жизни уровень смерти от ССЗ немного выше, чем от онкологии. Крайне высока в России смертность от ССЗ трудоспособного населения — около 480 000 человек в год, из них 80 % мужчины. Если бы мы имели такую же смертность, как и страны ЕС, у нас в трудоспособном возрасте умирало бы 130 000 человек. В целом по всему населению России от ССЗ умирает 850 000, а при показателях стран ЕС умирало бы 250—300 тысяч.
В России в расчете на 100 000 населения с поправкой на возраст умирает от ССЗ более 500 человек всех возрастов. А в средиземноморских странах ЕС — 70—80, в США и Германии — 100—120. Разница фантастическая, в четыре-семь раз выше! Поэтому у нас самая низкая ожидаемая продолжительность жизни среди значимых стран мира — 74 года, особенно мужчин — около 68 лет, то есть на 7—12 лет ниже, чем в развитых странах, и на 4—6 лет меньше, чем в развивающихся странах с более низким уровнем социально-экономического развития, среди которых выделяется Чили с 81,5 годами ожидаемой продолжительности жизни.
Чтобы достичь показателя по ожидаемой продолжительности жизни, обозначенного в указе президента РФ В. В. Путина от 7 мая 2024 года (78 лет к 2030 году и 81 год к 2036 году), нам нужно сократить смертность от ССЗ в полтора-два раза. Это можно сделать, применяя метод жесткого программно-целевого подхода, который мы использовали в послевоенный период для решения атомной проблемы и освоения космоса. Сокращение смертности за 10—15 лет на полмиллиона в год, по-моему, не менее значимое дело! На это стоит затратить дополнительно уже до 2030 года 3—4 триллиона рублей, что увеличит затраты на здравоохранение примерно с 10 трлн (5 % ВВП и 140-е место в мире из 199 стран) до 7—8 % ВВП, что повысит наш международный рейтинг до 70—80-го места. Страны ЕС тратят на здравоохранение 11 % ВВП, а США — 17 %. Примером подобного новаторского подхода к сокращению смертности в России является развитие педиатрии, позволившее нам снизить младенческую смертность до 4,2 на 1 000 родившихся, в то время как в США — 5,2. При этом около 30 регионов России имеют младенческую смертность на уровне или ниже западноевропейской (в среднем 3—3,5).
— Вы последовательно выступаете за наращивание инвестиций в человеческий капитал как первооснову экономики знаний. Насколько важны сегодня усилия государства и бизнеса по формированию и развитию особо привлекательных для человеческого капитала локаций — академгородков, наукоградов, гринфилдов типа Иннополиса в Татарстане и острова Русский под Владивостоком? Или же в современных условиях для приумножения человеческого капитала есть что-то важнее его концентрации на географической карте?
— Лучше кремниевых долин и крупных инновационных городов в мире ничего нет для форсированного роста инноваций, в том числе научно-технологических. Ключевую роль при этом здесь играют университеты научно-технологической направленности. Начало Силиконовой долины положил, как известно, научно-технологический парк, примыкающий в Стэнфордскому университету, где его профессора, а позже выпускники создавали инновационные фирмы. В 2011 году было проведено исследование, показавшее, что за 40 лет профессора и студенты одного только Стэнфорда основали около 11 тысяч инновационных компаний с суммарным объёмом деятельности за это время в размере 3,4 трлн долларов, через которые прошли 5,5 миллионов сотрудников. Постепенно Кремниевая долина расширялась между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, и эти города стали крупнейшими центрами мира по числу созданных инновационных фирм-единорогов с капитализацией более одного миллиарда долларов. По числу единорогов с этими центрами сравним только Нью-Йорк, а в отдельные годы — инновационный город Шэньчжэнь на юге Китая, выросший за последние 40 лет на месте рыбацкого поселка с населением в 30 тысяч и включающий сегодня с пригородами более 17 миллионов жителей. Крупнейшая силиконовая долина Silicon Wadi создана в Израиле и охватывает часть Тель-Авива и побережье Красного моря. В Китае крупнейшие инновационные зоны сформированы в Шанхае и Пекине, также во главе с университетами. Мировой столицей IT-технологий обычно называют индийский город Бангалор, расширившийся в последние лет тридцать с одного до более восьми миллионов человек. Он является главным поставщиком IT-продуктов Индии в объёме 195 млрд долларов в год.
Небольшие специализированные наукограды, преобладающие в России, особенно в Подмосковье (Черноголовка — по химии, Пущино — по биотехнологии, Зеленоград — микроэлектроника, Дубна и Троицк — ядерная физика) и другие не столь эффективны для формирования крупных инновационных компаний. Новосибирский Академгородок выпадает из этого ряда своей мультидисциплинарностью и относительной многолюдностью. Сказанное относится также к относительно небольшому центру Сколково и Иннополису в Татарстане. Они, несомненно, эффективны, но не способны создавать инновационные фирмы мирового уровня. В наших наукоградах десятки тысяч человек, а в Силиконовой долине США — семь миллионов.
Я предпринял попытку с коллегами предложить Президиуму РАН убедить руководство нашей страны создать обширную инновационную зону на территории Московской области с включением и примыкающих соседних регионов. В центре области можно было создать Центральный федеральный университет под эгидой РАН со специализированными колледжами в каждом из примерно пятнадцати научно-технологических центров в Московской и примыкающим к ней областям. Студенты могли бы пять семестров в центральном кампусе университета изучать основы фундаментальных наук, а затем переместиться в один из выбранных ими колледжей и проводить там специализированное образование, совмещенное с научно-исследовательской или инженерной деятельностью. Там же должна быть аспирантура, докторантура и так далее, специальные бизнес-школы и другое. Я встречался с губернатором Московской области по этому поводу, с тремя последними президентами РАН, но по-настоящему убедить их не смог. Если бы этот эксперимент удался, его можно было бы повторить в Санкт-Петербурге или, тем более, в новосибирском Академгородке, создав на примыкающих территориях, включая город Бердск, крупнейшую инновационную зону с десятками фирм-единорогов.
Учёные РАН недостаточно нацелены на создание инновационных фирм мирового класса, каких на земном шаре около 1 700, а в России с 2020 года нет ни одной, только в 2014—2019 годах такой компанией по мировому рейтингу была Авито. И дело не только в дефиците льгот со стороны регулятора, но прежде всего в отсутствии венчурного капитала в России. В последние два года объём всех венчурных его фондов нашей страны не дотягивает даже до 100 миллионов долларов, что недостаточно для создания даже одной фирмы-единорога. Во многом поэтому россияне, получившие полноценное высшее образование на родине, создали примерно 40 фирм-единорогов в других странах, прежде всего в США, Великобритании, Израиле. Например, Николай Николаевич Сторонский, окончивший МФТИ, создал крупнейшую в мире и первую по капитализации в Великобритании фирму-единорог Revolut (финтех), работающую в 70 странах, капитализация которой достигла 75 млрд долларов, то есть больше Роснефти или Газпрома.
Кстати, в США объём венчурного капитала — около 300 млрд долларов, в Китае — около 150 млрд. Юрий Борисович Мильнер, окончивший физфак МГУ и увлекшийся биржевой торговлей, является одним из ведущих венчурных финансистов, прежде всего в США и Китае. Он вложил 19 млрд долларов в подобные фирмы, большинство из которых оказались успешными, включая Google, Facebook* (*принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ), Twitter и другие. Отец Юрия Мильнера Борис Захарович, член-корреспондент, работал заместителем директора Института экономики РАН.
Россия характеризуется высокой образованностью и объёмом знаний трудоспособного населения, опережая по международным рейтингам Францию и Италию, не говоря уже о развивающихся странах. Это вселяет уверенность в инновационное будущее России, в предстоящий подъём её научно-технологического уровня.
Текст: Андрей Соболевский при участии Екатерины Годуновой.
Источник: «Наука в Сибири».
