«У африканцев длинная память добра». Интервью с директором Института Африки РАН
Африка всё чаще становится пространством, где решается будущее мировой экономики, технологий и демографии, однако разговор о континенте по-прежнему нередко сводится к набору упрощённых клише — о «вечной бедности» африканских стран и, как следствие, отсутствии там перспективного рынка; о том, что СССР «кормил Африку» в ущерб собственному населению; о том, что России сегодня нет смысла возвращаться на континент, где её интересы якобы ограничены.
О том, какие на самом деле возможности открываются перед Россией в Африке, почему борьба за информационный и культурный суверенитет выходит на первый план и чем «новый колониализм» отличается от неоколониализма, в интервью главному редактору информационного агентства «Африканская инициатива» рассказала директор Института Африки РАН Ирина Абрамова.
— Ирина Олеговна, вы экономист и главный в России эксперт по Африке. Сразу задам глобальный вопрос: зачем России уделять Африке столько внимания?
Я очень горжусь, что именно сотрудники нашего института, Института Африки РАН, давно, где-то лет 20 назад, когда ещё об Африке никто не думал, сделали вывод о том, что Африка — это континент XXI века и следующий континент, который покажет удивительные темпы экономического роста и в качественном, и в количественном смысле. Это действительно так.
Директор Института Африки РАН Ирина Абрамова и главный редактор «Африканской инициативы» Артём Куреев
Прошло 20 лет. Африка, конечно, если мы посмотрим по её доле в мировом ВВП, в торговле, в инвестициях, занимает очень скромные позиции, но в реальности, с точки зрения её богатств, возможностей и ресурсов, это континент, который сейчас опережает все остальные континенты мира. Это связано с тем, что эти возможности у Африки не до конца ещё раскрыты и не до конца исследованы, но, что ещё важно, не до конца распределены.
И поэтому те богатства, которыми обладает Африка, в первую очередь это её громадные минеральные ресурсы, которые каждый день преподносят сюрпризы. Буквально каждый год в Африке открываются новые месторождения природных ресурсов, которые, кстати, востребованы для развития современных высокотехнологичных отраслей.
Второе — это, конечно, демографический дивиденд Африки. Это молодое население, 800 млн человек моложе 25 лет. Это огромная цифра. А что такое молодые люди? Молодые люди — это наше будущее. Молодые люди — это энергия, это задор, это возможности, это желание работать и что-то производить, это желание потреблять. И в этом смысле потребительский рынок Африки растёт самыми высокими темпами в мире, он удваивается каждые пять лет.
Поэтому для всех стран, которые так или иначе имеют свои отношения с Африкой, очень важно сейчас, если говорить простым языком, «забить там колышки». Если сейчас мы упустим эту возможность, то очень скоро Россия, как страна, которая, конечно, имеет очень большие возможности, но с населением в 150 млн человек и с очень неблагоприятной демографической тенденцией, окажется в полной изоляции из-за того, что континент, который даёт возможности в том числе развивать наши рынки, наши экспортные возможности, будет захвачен абсолютно другими игроками.
А за Африку идёт очень большая схватка, и не только между американцами, европейцами, Японией, то есть традиционными игроками, но между Китаем, Индией, Бразилией, между странами Персидского залива. Чрезвычайно активна в Африке Турция, которая по потенциалу не может сравниться с Россией, но по своему взаимоотношениям она даёт нам уже, в общем-то, фору.
Нефтедобыча на африканском континенте
Для того, чтобы мы давали возможность развиваться нашей промышленности, для того, чтобы мы могли продвигать, в том числе, наши региональные компании, нам нужен континент, где продукция российской промышленности, индустриальная продукция, где российские технологии в самом широком смысле будут востребованы. И вот этот континент — это Африка.
Вы знаете, я всегда рассказываю такой эпизод, что в 1979 году, когда я поступала в Институт стран Азии и Африки, самым непопулярным языком, знаете, какой был? Китайский. Никто не хотел учить китайский язык. В 1979 году Китай был закрытой страной, бедной страной, и никто в мире, я вас уверяю, тогда не предрекал те возможности и тот взрыв роста, — и количественный, и качественный, — который случился в Китае. Тем не менее, сейчас Китай, можно сказать, это первая экономика в мире, если мы будем исходить из реальных ценностей, из производственных ценностей, а не из тех бумажек, коим сегодня является доллар.
Современная экономика все-таки, хотим мы этого или нет, существует по традиционным западным правилам, и все стоимостные характеристики измеряются в долларах, в крайнем случае — в евро. Но если бы мы пересчитали ВВП стран мира в реальной стоимости, то есть с точки зрения товаров, внутреннего потребления, я вас уверяю, что вот эта «Большая семёрка» стала бы маленькой такой «семёрочкой», а весь экономический потенциал сосредоточен сегодня в странах Глобального Юга.
— Одна из задач нашего информагентства — это бороться с фейками, бороться с навязанными нарративами. Один из самых главных нарративов, который относит нас к истории схватки за Африку, как вы правильно назвали, это то, что Советский Союз «кормил Африку» в ущерб собственному населению. Откуда взялся этот миф и есть ли в нём какая-то доля правды?
— Да, я всё время борюсь с этим мифом и тоже приведу пример. Когда был первый саммит Россия-Африка в 2019 году, простые наши люди восприняли это так, будто в 2019 году Россия просто взяла и Африке отдала 20 млрд, хотя это было абсолютно не так.
Это долг, который мы, естественно себе в ущерб, [списали] в связи с инициативой Клинтона ещё в 90-е годы. Была такая инициатива Клинтона: вы, мол, Россия, простите долг африканцам, а мы вам простим часть долга в той же пропорции 20 млрд, которые вы задолжали Западу. Мы реструктурировали африканский долг, стали постепенно списывать его, а естественно Запад нам ни копейки не вернул.
В этом смысле нам нужно понимать, что информация, которая вбрасывается населению, очень часто или от недостатка опыта у журналистов, или от недостатка знания не всегда, но часто интерпретируется неверно.
Что касается Советского Союза, то, действительно, после того, как разрушилась колониальная система, именно СССР стоял у основ создания африканской экономики. Мы вкладывали действительно большие деньги в развитие африканской индустрии, мы построили более 300 крупных промышленных предприятий, более тысячи объектов инфраструктуры, десять научных центров, 12 университетов, школы, больницы — можно всё это перечислять.
Действительно, мы на это тратили собственные деньги, но это были не просто деньги, которые мы бросали в бездонную яму, это были инвестиции. Потому что продукция промышленных предприятий, которая производилась в Африке, в том числе обслуживала наши интересы. Они использовали наши технологии. Ведь если мы строим предприятие, это не значит, что мы построили и бросили. Во-первых, мы можем получать его продукцию на условиях раздела продукции. Во-вторых, мы участвуем в реконструкции этого предприятия, мы готовим соответствующие кадры, которые работают с нашими российскими технологиями. И в стратегическом плане все это было абсолютно правильно, потому что Африка имела большие перспективы.
Почему произошло то, что произошло? Вот мы говорим: «Мы кормили Африку, а никакого толку от этого не получили». Да потому что в 1990-е годы мы от своих вложений просто самиё. добровольно, вот от тех дивидендов, которые должны были поступить, отказались. Мы закрыли, захлопнули эту дверь, сказали: «А зачем нам какая-то Африка? Мы её кормили, что мы с неё будем иметь?» И мы оттуда попросту фактически ушли.
А вот эти все дивиденды, то есть и раздел продукции, и те возможности, в том числе инфраструктурные, производственные, которые мы построили для Африки, стали использовать абсолютно другие люди, и в первую очередь — китайцы, потому что они подхватили эту «эстафету».
Биологическая лабораториия СССР в Африке
Что касается научного сотрудничества, то это для нас тоже очень важно. Россия — мировая научная держава, и по многим направлениям была на первом месте, опережала, в том числе, американцев. Приведу простой пример. У нас было четыре биологические станции на территории Африки. Одна из крупнейших находилась в Гвинее. И мы вначале отдали её просто безвозмездно гвинейскому руководству, которое впоследствии благополучно отдало её американцам. Мы бросили там всё: все свои наработки, оборудование.
Важно понимать, что представляет собой биологическая лаборатория в Африке — на континенте, где циркулируют более 20 самых опасных заболеваний в мире. Мы работали там не только с точки зрения изучения биологических видов. Эта деятельность была напрямую связана с обеспечением нашей собственной безопасности. Мы осознавали, что любые игры с болезнями, с биологическим оружием — а такие практики никто не отменял и которые очень любят американцы, — будут востребованы.
Всё это мы бросили. И вот еще один пример. Многие вспоминают последнюю вспышку лихорадки Эбола, относя её к 2015–2016 годам. Однако это не совсем так. Лихорадка Эбола присутствует в Африке с 1977 года, первые эпизоды были в Уганде. Имели место масштабные вспышки. Как это всё произошло? Американцы, которые радостно работали с материалами в Гвинее, в том числе получив и прибрав к рукам российскую лабораторию, провели всеобщую перепись населения страны.
После этого они заявили, что прекращают работу в данном районе и перемещаются в другое, удалённое место. Как мне рассказывали, там они поработали, провели всеобщую перепись населения, и вдруг через год наступает вспышка лихорадки Эбола. Понимаете, я не сторонник теории заговора, но вопросы возникают. Почему именно тогда? Почему именно после всеобщей переписи населения это произошло?
Борьба с лихорадкой Эбола
Поэтому утверждения о том, что России не нужно работать в Африке, что мы якобы тратим на континент огромные средства впустую, не соответствуют действительности. Африка открывает для нас широчайшие экономические возможности — в том числе для регионального бизнеса, поскольку в российских регионах производится значительный объем продукции, востребованной на африканских рынках, включая промышленную продукцию.
Кроме того, это вопрос нашей национальной безопасности. Во-первых, с географической точки зрения: Африка занимает стратегическое положение между энергично развивающимся Востоком и, условно говоря, «загнивающим Западом», фактически разделяя два полушария. Во-вторых, с военной точки зрения — речь идет о формировании пунктов захода российских кораблей, строительстве каких-то наших баз, контроле южного неба. После введения санкций и отключения от европейских спутниковых систем мы фактически утратили обзор южного направления. Сейчас эта проблема постепенно решается, но сам факт остается. Африка остается очень неспокойной территорией, в том числе с точки зрения террористической угрозы.
Нам никогда об этом нельзя забывать. И нам нужно с Африкой работать. Другое дело, что нам надо понимать, что мы не можем сразу всё решить. Необходимо определить конкретные точки, конкретные зоны наших интересов, с которыми мы будем работать в первую очередь, осознавая, что наши ресурсы ограничены.
Но я вас уверяю, все время ссылаться на то, что денег нет, [не эффективно]. Возьмем Турцию. У нее серьезные экономические проблемы, инфляция зашкаливает, и по своему экономическому потенциалу она не сопоставима с Россией. Тем не менее посмотрите, как она работает в Африке. У них находятся ресурсы, потому что они понимают: эти средства не выбрасываются впустую, а создают ту базу, которая в будущем принесет стране огромную прибыль.
Мы должны в этом смысле учиться у партнёров, имеющих успешный опыт взаимодействия с Африкой. Речь идёт именно об инвестициях. Нужно четко понимать, рассчитывать.
И, наконец, самое главное — координация. Она у нас практически отсутствует, поэтому мы средства тратим параллельно, не достигая результата, как если бы мы всё это соединили вместе и вышли скоординированно — пулом компаний, с учётом вопросов безопасности, подготовки кадров, продвижения российского образования и русского языка.
В Африку необходимо заходить комплексно и скоординированно. Об этом я говорю уже 15 лет. Координация — это самое главное.
— Я стал заниматься Африкой два с половиной года назад и говорю об этом примерно столько же. Ирина Олеговна, небольшой уточняющий вопрос. Возвращаясь к мифу о том, что Советский Союз «кормил Африку»: несмотря на то что в 1990-е годы мы оттуда ушли, как вы оцениваете тот задел, который был сделан в советское время? Он ведь во многом помог нам вернуться — от баз и поставок оружия, которые до сих пор находятся на вооружении, до людей, получивших образование в российских вузах. Это действительно так?
— Вы знаете, в первую очередь это люди, потому что кадры решают всё. Я очень люблю эту фразу. Когда приезжаешь в Африку, практически в каждой стране, в том числе на достаточно высоких руководящих должностях или в бизнесе, вы находите людей, которые учились в Советском Союзе. И это образование, это понимание и знание нашей страны сохраняются.
В целом благодарность к Советскому Союзу сегодня присутствует в Африке, в том числе среди молодёжи. И, знаете, для меня это всегда было загадкой. Я понимаю людей старшего поколения — тех, кому сейчас более 60 лет: они помнят СССР, помнят, как мы их освобождали, помогали, строили. Но я задавалась вопросом: а почему молодёжь так хорошо относится к русским?
И мне один африканец ответил: «Потому что у нас традиционная семья». Дедушки и бабушки, мамы и папы рассказывают своим детям о том, как им помогал Советский Союз. Вы ведь сами много ездите в Африку и, думаю, чувствуете, что к русским там относятся по-особенному. И в том числе молодые люди — они радуются: «Россия», «Путин».
С одной стороны, у нас есть этот капитал помощи, капитал дружбы. И, кстати, это наше преимущество. Потому что этот капитал дружбы мы можем монетизировать, если будем объединять его, например, с капиталами других стран — тех же стран Персидского залива — и идти с ними вместе осваивать Африку.
Мы можем помочь им своим авторитетом и отношением африканцев к России, а они — помочь нам финансово. Я думаю, такие варианты тоже необходимо рассматривать. Но то, что мы сделали для африканцев, помнится до сих пор. Это действительно ощущается. Они об этом не забывают.
— Ирина Олеговна, вы сказали, что продукция наших регионов, которая нуждается в сбыте и, к примеру, уже пользуется спросом, должна найти своего покупателя в Африке. Как вы считаете, в каких сферах и в каких африканских регионах у России сегодня наиболее сильные конкурентные позиции?
— Я всегда говорю, что мы никогда не должны выделять какую-то узкую группу приоритетных стран. Если посмотреть на сегодняшние отношения России с Африкой хотя бы с точки зрения товарооборота, то мы по-прежнему видим Северную Африку и ЮАР. Около 80 % всего товарооборота приходится именно на эти направления. Вся Африка южнее Сахары — между ЮАР и Северной Африкой — выпадает.
Если говорить о странах, с которыми мы сейчас наиболее активно продвигаем и развиваем отношения с политической точки зрения, то это, конечно, Сахель. Эти три страны (Буркина-Фасо, Мали и Нигер — «АИ») действительно стоят на позициях дружбы и взаимодействия и приоритетного развития отношений с Россией.
Сергей Лавров на встрече с коллегами из стран Сахеля
Другое дело, что страны эти довольно бедные, с точки зрения их ВВП и прочее, но с точки зрения возможностей и ресурсов они достаточно богатые. И поэтому нам нужно думать, как работать с этими странами, тем более у нас есть задача. Сложность в том, что они не имеют выхода к морю, значит, нам надо работать в том числе с их соседями, через которые мы можем поставлять туда товары и, соответственно, получать оттуда тоже какую-то продукцию.
Здесь есть разные варианты — рассматриваются и Того, и Гана, и другие страны. Но, на мой взгляд, регион Западной Африки, который раньше вообще не рассматривался нами как приоритетный и считался исключительно французской зоной влияния — «и не надо туда лезть», — сегодня стал для нас очень интересным.
Я считаю, что для нас крайне интересна Гана. Это такая образцовая демократия, как её называли на Западе. Туда пришел новый президент — Джон Махама, который настроен достаточно лояльно по отношению к России. Мы привозили его в Академию наук, опубликовали его книгу на русском языке, он её дарил — это было очень приятно. Потом его избрали президентом, хотя многие в Гане, в том числе прежний посол, говорили, что он не выиграет выборы. Тем не менее он победил.
Презентация книги президента Ганы Джона Махама в Российской академии наук
Гана — прекрасная страна с точки зрения инфраструктуры, в том числе финансовой инфраструктуры, которая может быть нам тоже интересна.
Я считаю, что очень интересна и Нигерия. Это большая, сложная страна, но при этом достаточно платёжеспособная, которая может развивать спрос на российскую продукцию, например, на медикаменты, электротехническую продукцию, транспорт, сельскохозяйственную технику, удобрения. В Нигерии огромную роль играют губернаторы — губернаторство там очень разное.
Конечно, в Нигерии прочно присутствуют китайцы и американцы. Да, страна сложная, но неслучайно мы открыли там своё торгпредство. Наш торгпред замечательно работает, очень активно, мы с ним постоянно на связи, и это направление действительно крайне перспективное.
Спрос большой, в том числе на российское горнодобывающее оборудование, технологии добычи полезных ископаемых и соответственно на подготовку кадров. В этом смысле Горный университет сейчас развивает «Сырьевой диалог». У них есть консорциум «Недра Африки».
Российско-Африканский сырьевой диалог «Путь развития: сырьевые ресурсы и кадры как основа экономического суверенитета»
Недавно в наш Институт приезжали инженеры и сотрудники министерств горнодобывающей промышленности — их привезли сюда, здесь их обучают. И как вы думаете, когда они вернутся к себе, какие технологии они будут использовать? Конечно, российские. Среди них были представители стран Сахеля, нигерийцы, по-моему, были участники из Ганы, Намибии, Уганды, Судана.
Я считаю, что нам ни в коем случае нельзя разрывать отношения с Анголой. Ангола — очень интересная, большая страна. Там давно работала «Алроса». Да, там сложный президент, но впереди выборы. При этом население Анголы к России настроено очень доброжелательно.
Конечно, ЮАР. Это развитая страна, и с ней мы можем работать на совершенно ином технологическом уровне. Более того, некоторые технологии, которые разрабатываются в самой ЮАР, могут быть интересны и нам. Например, Дубна очень активно взаимодействует [с южноафриканскими партнёрами] и по ускорителям, и по ядерному синтезу. В ЮАР находится крупнейший телескоп, который открывает совершенно новые возможности, в том числе для космической сферы.
Дальше — Намибия. Это очень интересная страна, особенно с учётом нынешнего президента Нанди-Ндайтвы, которая окончила Высшую комсомольскую школу. Она очень энергичная, несмотря на возраст — по-моему, ей 73 года, — боевая, активная. И сама страна благоприятная. Мы, кстати, очень недооцениваем такую сферу, как туризм. Но, возможно, об этом стоит поговорить отдельно.
Зимбабве — традиционно интересная для нас страна. Да, у [российской компании] Vi Holding не очень задалась история с платиной, но, думаю, эта проблема со временем будет решена.
Дальше, конечно, Восточная Африка. Это, безусловно, Уганда, Танзания. Кения для нас очень интересна. Она, конечно, традиционно пробританская, прозападная страна, но при этом они готовы с нами работать. Эфиопия — это вообще, конечно, одна из ключевых стран. Во-первых, потому что там огромное население — более 130 млн человек. Во-вторых, это столица Африканского союза. И если мы будем активно работать в Эфиопии, тем самым мы будем демонстрировать опыт наших взаимоотношений и транслировать его на другие африканские страны.
Я, кстати, недавно вернулась из Аддис-Абебы — в ноябре там проходила конференция по продовольственной безопасности. И вы знаете, меня, конечно, поразили изменения в столице всего за год. Я была там и в прошлом году, тоже в ноябре, но то, что я увидела сейчас, — это просто удивительно. Город выглядит абсолютно как развитая столица. Один только центр искусственного интеллекта чего стоит. Это, конечно, производит неизгладимое впечатление. Другое дело, что у Эфиопии нет выхода к морю.
Аддис-Абеба — столица Эфиопии>
Но, тем не менее, Эфиопия для нас, безусловно, остаётся крайне интересной страной.
И вот, фактически, я ещё раз повторю: наша продукция — причём самого широкого спектра — там вполне востребована. Я сейчас даже не касаюсь продовольственной тематики. Если посмотреть на структуру российского экспорта, скажем, в 2018 году, то, по моим данным, около 70 % приходилось — если не брать вооружение, а вместе с вооружением более 80 % — на высокотехнологичную продукцию, то есть промышленную.
Сейчас, если я не ошибаюсь, в российском экспорте уже 46–49 % приходится на продовольственную продукцию. В основном это зерно, прежде всего пшеница. Мы сделали после 2014 года колоссальный рывок. Урожайность некоторых сортов пшеницы выросла до 160 центнеров с гектара. Вы можете себе представить эту цифру? В мире в среднем — около 80. Мы превысили эту планку в два раза.
Экспорт российской пшеницы в Африку
Естественно, мы активно продаём зерно. Но, понимаете, африканцы говорят: мы не просто хотим покупать у вас зерно, мы хотим, чтобы вы делились с нами аграрными технологиями, чтобы мы на месте могли выращивать новые сорта, применять удобрения, современные технологии.
Здесь возникает определённый конфликт интересов между экспортёром и импортёром, но нам нужно играть в долгую. С одной стороны, в моменте, конечно, мы должны наращивать экспорт. Но при этом нужно думать о завтрашнем дне — о том, как за счёт наших инвестиций на месте строить производство: переработку зерна, мукомольную промышленность, системы хранения. Потому что 40 % продовольствия в Африке просто пропадает — жарко, нет электричества, соответственно, нет холодильников.
В энергетике мы первые, особенно в атомной энергетике, но не только в ней. Это и строительство тепловых электростанций, и гидроэлектростанций. Да, это дорогостоящие проекты, но именно они обеспечивают возможности для работы наших складов с холодильниками, развития портовой инфраструктуры, железных дорог. Без электричества никуда.
Даже холодильник в каждый дом — нужен? Нужен. Понимаете? Объём работы очень большой. Если говорить в целом, я бы всё-таки оставила на первом месте продовольственную продукцию, но не просто как поставки, а с передачей технологий. И, кстати, нам это тоже интересно, потому что там и тропические продукты, тропическое земледелие — кофе, какао. Россия — третий потребитель шоколада в мире. Нам это всё крайне интересно. Сейчас мы видим, как взлетели цены на кофе и какао.
Всё, что касается космоса, нам очень интересно, Космическая сфера интересна и им, и нам: это новые возможности для отработки спутниковых систем, для обзора неба, для получения информации о поверхности Земли — и не только поверхности.
Энергетика, сельское хозяйство, космическая сфера, конечно, IT. Всё, что касается совершенствования государственного управления: наши центры МФЦ, налоговая система — это всё вызывает большой интерес. И, конечно, медицина.
— Ирина Олеговна, давайте остановимся на IT, поскольку это сейчас самое модное, самое важное и самое актуальное направление, и чуть-чуть конкретизируемся. Мы видим, что у африканских стран есть очень большой запрос на российские IT-продукты. Как мотивировать российские IT-компании идти в Африку?
Во-первых, нам нужно использовать успешный опыт тех компаний, которые уже работают в Африке. Например, «Яндекс». Чем мотивировать? Мотивировать нужно тем, что средний возраст населения Африки — 19 лет. Это означает, что восприятие всех этих продуктов, несмотря на недостаточно высокий уровень образования и прочее, будет огромным. Потому что вы видели африканца: он может быть голодный, но телефон у него в руке будет. И этим телефоном он будет и платить на местном рынке, и получать информацию, и слушать блогеров, музыку, смотреть фильмы.
«Яндекс» в Африке
Этот рынок все время разрастается колоссальными темпами. По-моему, уже сейчас африканская молодёжь составляет чуть ли не 25 % всей молодёжи в мире. То есть четверть молодых людей — а это основной спрос на IT-продукцию — живёт в Африке. А к 2050 году эта доля вырастет до 36 %. Поэтому мотивировать нужно тем, что это огромный, быстрорастущий рынок, который предъявляет спрос.
Кстати, такое направление, как децентрализованные финансы, в Африке очень хорошо развито, и это тоже одна из перспективных сфер взаимодействия в IT. И очень важно — если процесс нельзя остановить, его нужно возглавить — всё, что касается искусственного интеллекта. Потому что всё зависит от того, каким будет этот интеллект, какое содержание в него будет заложено, что именно будет «зашито» в рамках этих технологий.
Если мы понимаем, что к 2100 году 40% населения мира будет жить в Африке, то от того, что будет у них здесь, во многом зависит, какие IT-продукты мы туда будем поставлять и какую информацию они будут получать.
— Мы говорили про IT и постепенно вышли на тему определённой подконтрольности IT Западу и того, как это мешает нам работать с африканскими партнёрами и заниматься просвещением. Скажите, пожалуйста, сейчас очень популярен термин «неоколониализм», а вы употребляете термин «новый колониализм». В чем принципиальное различие?
— Знаете, это совершенно сущностное различие. Я всегда настаивала на том, что нельзя называть современный колониализм «неоколониализмом». Во-первых, потому что у неоколониализма есть чёткое определение. Если вы откроете энциклопедию или даже ту же Википедию, то увидите, что неоколониализм — это сохранение инструментов влияния бывших метрополий в бывших колониях.
То есть это то, что произошло после слома классической колониальной системы. Её формально сломали, приняли декларации, но при этом экономическое, политическое, интеллектуальное и культурное влияние осталось. И за счёт этого влияния страны продолжали — уже не прямыми, а косвенными методами — грабить бывшие колонии.
Об этом очень мало говорят, но нам важно это помнить. Всё процветание Запада возникло не потому, что они самые умные, самые деловые или самые хорошие работники. Первоначальное накопление капитала, которое обеспечило это благополучие, было создано за счёт прямого грабежа. Даже если говорить об Америке, рабский труд никто не отменял. Благополучие южных штатов в значительной степени было создано за счёт труда рабов.
Не говоря уже о таких странах, как Великобритания, Франция, Испания, Италия, Португалия — по сути, их развитие связано с ограблением других народов. И, кстати, обратите внимание: когда Англия перестала быть мировой державой? После того как она потеряла Индию. Не говоря уже о других колониях. Индия стала первым толчком.
А что такое новый колониализм? На мой взгляд, это явление, которое возникло вместе с глобализацией, когда методы не прямого, а косвенного управления и влияния распространились уже не только на бывшие колонии, а, по сути, на весь мир. Что представляет собой современный колониализм и какие у него инструменты? В первую очередь это технологический колониализм. Во вторую очередь — информационный колониализм.
Протесты против неоколониальной политики
Потому что вы прекрасно понимаете: до сих пор около 80 % мировых информационных ресурсов контролируются США. Это культурный колониализм — то есть навязывание унификации подходов к жизни, к восприятию действительности. Ведь они говорят: не может быть разнообразия, должна быть унификация. Вот у нас есть наши европейские ценности, условно западные ценности, и мы будем их транслировать везде. Шаг вправо, шаг влево — расстрел.
И это финансовый колониализм, потому что вся мировая экономика все равно продолжает функционировать через доллар. Да, роль доллара снижается, но отказаться от него страшно. И что получается? Получается, что в современных условиях экономический потенциал — то есть реальные богатства, ресурсы, возможности — сосредоточены, скажем так, в странах глобального большинства, то есть у тех самых семи миллиардов. И остается один миллиард, который держит в своих руках, за счет инструментов нового колониализма, управленческие функции.
То есть условно — своеобразные базис и надстройка. И вот эта надстройка, по сути дела, через инструменты нового колониализма — финансовые, технологические, административные, информационные, культурные — продолжает управлять всей системой и перекачивать ресурсы в свою пользу.
Понимаете, если бы у них не было этих инструментов нового колониализма, которые совершенствуются, которые изменяются, которые благодаря глобальным связям очень легко транслируются, особенно в условиях быстрой передачи информации — а это очень важно, поскольку мы знаем, что даже деньги сейчас, по сути дела, электронные… Вот я все время говорю: у нас активы украли. Но на самом деле, если бы мы выстроили нормальный новый финансовый механизм, нам было бы плевать. Это циферки, которые записаны. Это не слитки золота, которые ты можешь перевезти из страны в страну. Это цифры, понимаете.
И вот эти навязанные нам подходы — в том числе, в какой-то степени, я бы даже сказала, психологические. Это психологическое воздействие. Почему доллар продолжает существовать? Потому что в него верят. То есть элементы психологии, элементы веры.
И это абсолютно новое явление, которое распространяется на весь мир, которое использует совершенно новые современные инструменты. И именно поэтому я называю это новым колониализмом.
— Мы с вами говорили и про западную парадигму, западное навязывание ценностей. И всё это делает очень актуальным понятие информационного и культурного суверенитета. Как вы считаете — нам, как медийщикам, это особенно интересно — насколько для африканцев востребован опыт российских медиа и вообще российский опыт в отстаивании собственного культурного суверенитета, собственного взгляда на текущие события?
— Вы знаете, для африканцев, на мой взгляд, вопрос именно культурного и информационного суверенитета чрезвычайно важен. Вот у нас есть исследователи, которые занимаются в том числе информационным полем Африки и говорят, что там доминируют французские СМИ на английском языке, что для меня, честно говоря, было удивительно.
Но в чем основная сложность? В том, что опыт мышления и, в принципе, информация очень сильно связаны с языком. Половина Африки говорит на английском языке, половина Африки говорит на французском языке, кто-то говорит на португальском. Экваториальная Гвинея, соответственно, говорит на испанском. Язык, который там существует, — это западный язык, английский и французский в основном. Значит, информация будет транслироваться туда напрямую именно на этих двух языках.
Русский язык в Африке знают, но он там, к сожалению, не может никак конкурировать с английским и французским. Национальные языки — действительно, в Африке более двух тысяч разных языков. Есть такие крупные языки, например, суахили. Причем сами африканцы — вы же, наверное, тоже знаете — продвигают идею сделать суахили языком ООН и языком общения африканцев между собой. Идея неплохая, но цифры очень разные.
Кто-то говорит, что на суахили говорит 150 млн человек, кто-то — 200, кто-то — 250, кто-то — 500. Я думаю, 500 — нет. Я думаю, реальная цифра, наверное, где-то около 200 млн.
И в этом смысле мы, как страна, которая заинтересована в том, чтобы продвигать русский язык, должны в том числе постоянно продвигать идею развития информационного поля на местных языках. В свое время в Советском Союзе преподавались 25 африканских языков. Преподавались и в Москве, и в Петербурге, и даже в других городах. Это было очень здорово, потому что в своё время, когда американцы решили более активно развивать свои отношения с Африкой, они в том числе готовили послов и дипломатических работников со знанием африканских языков. Это очень важно.
Поэтому нам, с одной стороны, нужно всячески рассказывать африканцам, как важно развивать средства массовой информации, в том числе в интернете, и чтобы блогеры говорили на местных языках и прочее. Потому что язык — это то, что формирует твою личность. От того, какой это язык, в значительной степени зависит образ твоего мышления и продвижение ценностей, что крайне важно.
— Ирина Олеговна, давайте уточним для нашей аудитории. У нас есть английский, французский, португальский языки, но аудитория должна понимать: какой процент африканцев южнее Сахары в действительности используют английский, французский или португальский в качестве языка домашнего общения, первого языка?
— Вы знаете, когда приезжаешь в Африку, на улице с людьми говоришь — практически все вам ответят либо по-английски, либо по-французски. Я ни разу не видела, чтобы от тебя шарахнулись, если ты начинаешь говорить на этих языках, и чтобы тебе что-то не объяснили. Они все эти языки знают.
Почему? Потому что примерно с шестого класса образование по основным предметам — физике, математике — идёт только на французском или английском языке.
Национальные языки — это начальная школа, понимаете? Да, в семье они будут говорить на бытовом языке, на своём, но язык интеллектуального общения, язык, через который передаются знания, серьезные знания и информация, — иностранный.
Поэтому нам, конечно, нужно всячески поддерживать национальные языки, поддерживать продвижение языка суахили. Потому что мы говорим: мы же хотим транслировать какие-то ценности. А ценности, да, в семье они формируются, у них большие семьи — это очень важно.
Но тем не менее, если ты хочешь получить образование, ты все равно говоришь на европейских языках. И вот тут возникает огромный диссонанс, в том числе внутри самой Африки. Потому что карьеру могут сделать люди, которые говорят на английском, французском, португальском языках, а в семье — вот это сочетание ценностей: доброта, короткая память ненависти.
Я очень люблю эту фразу, я её придумала и я её транслирую: у африканцев действительно короткая память ненависти. Они доброжелательные — как и русские, кстати. Мы такие же.
— А вот память добра у них длинная.
— А память добра у них длинная. И у русских память добра длинная. И вот поэтому мы культурно с ними очень близки. И, кстати, вы знаете, что касается русского языка — африканцы легко его учат. Я все время думала, почему. Может быть, как раз потому, что у них тоже короткая память ненависти и длинная память добра, то есть мы с ними ментально похожи. Понимаете, арабы, например, тоже очень легко учат русский язык и прочее.
То есть нам нужно понимать, что свои национальные интересы должны транслироваться в том числе на национальных языках и всячески продвигаться на национальные языки. Но тем не менее нам нельзя отказываться от того, чтобы как можно больше африканцев учили русский язык — тем более интерес к этому языку огромный. Это и «Русские дома» говорят: очень много желающих хотят учить русский язык.
И вы знаете, вот сейчас, в данный момент, у нас в стране учится, по-моему, больше 35 тыс африканских студентов — это больше, чем было в Советском Союзе. Это очень интересно. А раз они учатся у нас, значит, они будут знать язык. Я категорический противник преподавания в России [для иностранных студентов] предметов и подготовки специалистов на французском или английском языках.
Я считаю, что пусть лучше они дополнительно годик изучают русский язык, пусть лучше на месте, за счёт того, что мы будем открывать русские школы, проводить какие-то олимпиады, отбирать лучших, — но чтобы они приезжали в Россию и учились у нас на русском языке, а не на английском и французском.
— Ирина Олеговна, а вот как вы пришли в африканистику, как началось ваше личное увлечение Африкой и ваш путь как африканиста?
— Знаете, мой жизненный путь начался как путь арабиста, потому что я поступила в Институт стран Азии и Африки (ИСАА). Меня вообще, конечно, интересовали международные отношения. Вначале я хотела поступать на кафедру, по-моему, зарубежной экономики экономического факультета МГУ, но потом почему-то пришла в голову мысль: а не попробовать ли мне в июле поступить туда же на экономический факультет, а если не поступлю — тогда пойду на экономфак, где экзамены в августе.
Это был 1979 год. Когда поступила в ИСАА, стала изучать арабский язык и потом увлеклась Египтом. У меня курсовая работа была по Египту, диплом тоже по Египту, кстати, по сельскому хозяйству, а диссертация у меня была по урбанизации в Египте. Когда я уже пришла сюда, после окончания ИСАА, я хотела поступать в аспирантуру, думала, куда идти. Так получилось, что ректор нашего института, Роман Ахрамович, тогда был, он дружил с Алексеем Михайловичем Васильевым, который пришёл сюда работать заместителем директора, и я пришла к нему в аспирантуру. Он был историк, а я писала по экономике, но тему он дал мне по урбанизации.
Я вначале хотела писать по сельскому хозяйству, а он сказал: «Нет, по урбанизации». Я настолько ему благодарна, потому что я начала заниматься проблемами египетских городов, потом это распространилось на интерес к демографии, к народонаселению, который, кстати, является важнейшим фактором сегодня развития африканского континента. Таким образом, через Египет я начала увлекаться Африкой. Потом, через проблемы народонаселения, я уже стала заниматься вопросами организации в Африке, миграциями, развитием народонаселения.
У меня в 2010 году вышла книга «Народное население Африки». У меня вообще уже вышло 12 книг, своих монографий. Но потом, помимо демографического фактора, я увлеклась ресурсным потенциалом, то есть минеральными ресурсами и так далее.
В 2001 году я стала заместителем директора этого института, и уже так или иначе нужно было заниматься всеми вопросами, связанными с экономическим развитием. То есть через Египет, через урбанизацию, миграцию народонаселения, ресурсы, я стала заниматься в целом африканской экономикой, политикой, международными отношениями, и я совершенно об этом не жалею, потому что Африка удивительная.
Она яркая, разная, необычная, она открывает такие возможности. А самое главное, что мне нравится у африканцев — они радуются. Может быть, это много солнца, может быть, что-то другое, но вот это «акуна матата», «нет проблем» — это действительно сущность африканца. Они не зацикливаются на негативе. Вот что-то произошло хорошее — они радуются. И вот нам нужно этому учиться.
— Ирина Олеговна, молодёжь — это наше всё. Скажите, пожалуйста, вы отмечаете рост интереса молодых специалистов к Африке? Приходит ли сейчас больше молодёжи, после застоя 1990-х годов, работать в Академию наук, ездить в Африку? И что, на ваш взгляд, мотивирует их заниматься Африкой?
— Приходит, безусловно, да. У нас доля молодых сотрудников в общей численности института составляет 37 %. Это, конечно, высокая доля — до 39 лет, но молодых людей действительно много, и я это всячески поощряю. Я молодых беру всегда. Если приходят и хотят — всегда.
Более того, мы взаимодействуем с вузами, мы целенаправленно ищем людей. У нас была программа наставничества, через которую мы тоже нашли ряд молодых специалистов. В частности, Глеб Сугаков, мой последний аспирант — мы его даже из Петербурга сюда перетащили. Мы активно работаем с МГИМО, взаимодействуем с этим вузом. У них там давно существует Африканский клуб, и у меня работает много выпускников МГИМО, чему я очень рада.
— Очень сильные ребята.
— Да, и вы знаете, к сожалению, хотя я сама закончила ИСАА, но вот сейчас ребята из МГИМО посильнее. Ну, я думаю, что МГУ тоже подтянется, и у нас из МГУ тоже есть выпускники. Мы сейчас сотрудничаем с Финансовым университетом, оттуда у нас есть тоже молодые сотрудники.
И мне кажется, вы знаете, во-первых, у нас институт — я его воспринимаю как семью. И когда приходят молодые ребята, с ними, конечно, нужно разговаривать, понимать, как они все это воспринимают. Я их всех очень люблю, поддерживаю, считаю, что это крайне важно. Потому что старшие коллеги, которые много работали в Африке, тоже их заряжают: они рассказывают о своём опыте, о том, какая удивительная Африка.
И что важно для молодёжи — у них должна быть перспектива. Да, материальная составляющая важна, но это не самое главное. У них должна быть возможность ездить в Африку. И мы сейчас всячески стараемся поддерживать их поездки, командировки, возможность встречаться со своими коллегами там. Мне кажется, это интересно.
Студенты из Африки учатся говорить по-русски в Хакасском госуниверситете
Кроме того, вот эти последние крупные события — я имею в виду первый и второй саммиты «Россия — Африка». Если в подготовке первого саммита участвовали всего два-три молодых человека, то ко второму саммиту была уже целая команда, которая со мной ездила и работала. И они всё это видели, как это происходит, какой интерес у африканцев к нам, у компаний. Потом достаточно большой запрос у компаний к нам на аналитику, и я молодых в первую очередь привлекаю. И это тоже возможность, с одной стороны, сделать что-то конкретное, какие-то новые знания получить, а с другой — возможность заработать. А почему нет? Это тоже важно.
И вот это сочетание, и то, что руководство слышит молодых, — тут вам надо с ними поговорить, но во всяком случае мы стараемся, — позволяет создавать для них комфортные условия работы и показывать перспективу.
Вся наша молодёжь, так же как и старшие коллеги, понимает, что Африка — это континент будущего. На последнем Конгрессе молодых учёных, на сессии, посвящённой Африке, у нас выступал молодой африканец — глава студенческого, молодёжного союза стран Африки. И он сказал очень точную фразу: «Африка — будущая фабрика мира». Им (молодым учёным — «АИ») это интересно, они понимают, что это перспектива.
Вот это африканское разнообразие, яркость континента, абсолютно разные страны и народы, где ты всё время открываешь для себя что-то новое, причем в самых разных смыслах, — это очень увлекательно.
Мне кажется, людей, которые захотят изучать Африку и работать по этой теме, будет всё больше и больше. И это для нас хорошо, потому что пока мы все ещё испытываем серьёзный дефицит высококвалифицированных африканистов.
— Вы знаете, здесь хочется быть оптимистом. Очень много в СМИ пишут про поколение зумеров, про то, что они якобы не умеют работать. Но и вы, и я видим, что ребята, которые приходят, которые стремятся в Академию наук, в «Африканскую инициативу», в МИД, которые хотят ехать в Африку, — это, возможно, люди лучше нас. Это новое поколение.
— Да, безусловно. Это здорово. И мы будем их всячески поддерживать и будем думать что их будет всё больше и больше. Я вообще люблю молодёжь и никогда её не ругаю.
Текст: Артём Куреев.
Источник: ИА «Африканская инициатива».
